"ЧТЕНИЕ - ЭТО ПРОПОВЕДЬ, ОБРАЩЕННАЯ К СЕБЕ САМОМУ..."![]() В 60-70-х годах стало преобладать представление о литературе как об одном более или менее свободном канале общения. Развился специфический язык недомолвок и намеков; читатели в массе научились выуживать из книг информацию, которую писатели старались всячески зашифровать. Процесс чтения сильно смахивал на "проявление" написанного молоком между строк, когда брали горячий утюг и проглаживали лист, на котором в результате этой операции выступал скрытый текст. Писатели, критики и читатели в совокупности напоминали общество заговорщиков, внутри которого вызревало сопротивление господствующему режиму. Со второй половины 80-х годов первой вздохнула полной грудью журналистика. Вслед за ней и литература начала поступательное движение как бы вспять, к своим свободным истокам. Статус литератора начал приобретать новое значение. В 90-х годах приоритеты в художественной литературе вновь сместились: наиболее востребованной оказалась разного рода развлекательная беллетристика, любовные романы, фантастика, детектив и издания практического характера - справочники, пособия и т.п. Книжные магазины стали чем-то вроде отделов гигантского супермаркета, где население искало что-нибудь полезное для практической жизни. Однако наряду с массовой печатной продукцией развивалось и оригинальное творчество, активно поддерживаемое разного рода фондами. При поддержке фонда Kultuurkapital , например, вышли сотни романов, сборников стихов, публицистики, драматических произведений. В это время книга вновь приобретает статус едва ли не исповедального жанра, а чтение становится чем-то вроде исповеди. С одной лишь особенностью - эту исповедь читатель теперь обращает не к какому-то мифическому исповеднику, а к самому себе. Эта оценка современной литературной ситуации, данная Рейном Вейдеманном, похоже, находит подтверждение и в факте присуждения ежегодных премий по литературе. Так, например, роман Олева Ремсу "Хаапсалуская трагедия" (том I) написан в форме д н е в н и к а, который ведет главный герой повествования Эрик Норманн. Дневник же всегда служил совершенно определенной формой исповеди. Стефан АНДРЕЕВ. |